Современная уголовная политика Российской Федерации и подавляющего большинства зарубежных государств демонстрирует последовательный вектор на усиление мер финансово-экономического воздействия в отношении лиц, совершивших преступные деяния. Институт возврата преступных активов, представляющий собой механизм изъятия доходов, добытых в результате совершения преступлений, и средств, используемых для финансирования противоправной деятельности, трансформировался из второстепенного инструмента уголовной юстиции в один из системообразующих элементов противодействия организованной преступности, коррупционным проявлениям и экономическим правонарушениям. Масштаб рассматриваемой проблемы приобрел глобальное измерение. Так, по оценкам Организации Объединенных Наций (далее  – ООН), ежегодные объемы отмываемых средств варьируются от 800 млрд до 2 трлн долларов США, что эквивалентно 5 % мирового валового внутреннего продукта [1, с. 118]. Как справедливо констатирует Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш, «ежегодные потери, связанные с коррупцией, составляют не менее 2,6 триллиона долларов США, или 5 процентов мирового валового внутреннего продукта»[1]. Приведенные статистические данные убедительно свидетельствуют о том, что легализация преступных доходов превратилась в системную угрозу экономической безопасности суверенных государств, детерминирующую необходимость принятия скоординированных мер как на национальном, так и на наднациональном уровнях. Л. Н. Анисимов обоснованно отмечает, что «в последнее десятилетие организованная преступность и коррупция, включая легализацию доходов, полученных противоправным путем, приобрели транснациональный характер, особенно в крупных финансово-экономических центрах Европы, и трансформировались в политический фактор, оказывающий негативное воздействие на авторитет государственной власти в ряде стран, включая Российскую Федерацию» [2, с. 88]. Актуальность настоящего исследования детерминируется не только высокой общественной значимостью пополнения государственной казны за счет криминальных капиталов, но и насущной потребностью в теоретическом осмыслении правовой природы конфискационных механизмов в условиях возникновения новых криминальных вызовов. Активное использование цифровых валют, децентрализованных финансовых платформ и юрисдикций с минимальным уровнем транспарентности существенно затрудняет процессы выявления, ареста и возврата активов, что объективно требует пересмотра устоявшихся доктринальных подходов и правоприменительных стратегий. Несмотря на значительное количество научных публикаций, посвященных отдельным аспектам конфискации имущества и противодействия легализации преступных доходов, комплексное исследование института возврата активов как целостного правового феномена, включающего межотраслевые взаимосвязи уголовного, уголовно-процессуального, оперативно-розыскного законодательства, гражданского и международного права, сохраняет фрагментарный характер. В современных концепциях до настоящего времени отсутствует унифицированное понимание эффективности существующих механизмов возврата активов в условиях цифровизации преступности. В настоящем исследовании предпринята попытка восполнить указанный пробел посредством анализа теоретико-правовых основ института возврата преступных активов в их диалектической динамике, выявления ключевых проблем правоприменения, возникающих при работе с активами новой природы, и оценки адекватности существующих правовых инструментов современным криминальным вызовам. Обращаясь к анализу правовой природы института возврата преступных активов и его эволюции в международном праве, следует констатировать, что противодействие отмыванию преступных доходов и возврат активов, незаконно выведенных за рубеж, представляют собой одни из наиболее сложных вызовов для современной правовой системы. Для Российской Федерации, характеризующейся устойчивым оттоком капитала, данный вопрос приобретает особую остроту. Согласно данным Банка России, в 2025 году объемы подозрительных операций по обналичиванию снизились с 64 до 48 млрд рублей, по выводу средств за рубеж – с 26 до 24 млрд рублей. Приоритетом в деятельности Центрального Банка России стала борьба с дропперством – использованием подставных физических лиц для перевода средств в теневой бизнес. Регулятор создает централизованную платформу «Антидроп» для ежедневного обмена информацией между банками[2]. В. И. Глотов и Ю. И. Немцов справедливо акцентируют внимание на том, что непринятие действенных мер по снижению криминализации экономики создает объективные предпосылки для бегства капитала [3, с. 31–32]. Развивая данную мысль, С. В. Бажанов и А. А. Воронцов констатируют, что активы, заработанные российскими предпринимателями, вместо инвестирования в отечественную экономику интенсивно выводятся за рубеж, стимулируя развитие иностранных государств, что происходит на фоне постоянно декларируемых на высшем государственном уровне лозунгов о необходимости привлечения иностранных инвестиций и амнистии капиталов [4, с. 7]. Дискуссия о правовой природе возврата активов является ключевой для определения места этого института в системе права. В работе Д. А. Кунева приводится позиция теоретиков С. С. Алексеева и  И. В. Матвеева, которые полагают, что определение природы любого правового явления заключается в нахождении его места в системе права с вычленением специфических признаков, отличающих его от смежных институтов [5, с. 11; 6, с. 227; 7, с. 5]. Основываясь на анализе генезиса главы V Конвенции Организации Объединенных Наций против коррупции[3] (далее – Конвенция), Д. А. Кунев приходит к выводу о комплексной межотраслевой природе возврата активов, включающей превентивную функцию, реализуемую посредством инструментов финансового контроля и мониторинга, и восстановительную функцию, осуществляемую через уголовно-процессуальные и гражданско-правовые механизмы [5, с. 14]. В данном контексте представляет научный интерес позиция А. А. Данельяна, который отмечает, что проблемы национализации и других аналогичных принудительных форм изъятия иностранной собственности и иностранных инвестиций никогда не утрачивали своей актуальности и остаются таковыми как в России, так и во многих других странах. По мнению автора, в условиях глобальных, региональных и национальных экономических катаклизмов возможное применение национализации, экспроприации, конфискации, реквизиции и других форм лишения прав на собственность не исключается, а, напротив, усиливается, что отражает объективную логику взаимоотношений государства и бизнеса [8, с. 32]. Указанная позиция коррелирует с концепцией института возврата преступных активов, поскольку одной из ключевых задач государства является изъятие имущества, полученного противоправным путем, и обращение его в доход государства, что по своей правовой природе сближает данные правовые институты. А. А. Данельян также обращает внимание на отсутствие единой общепринятой терминологии в сфере международного права для характеристики принудительных мер изъятия иностранной собственности, отмечая при этом, что юридическая природа данных понятий различна, поскольку речь идет о неодинаковых формах и способах ограничения права собственности. Вместе с тем автор подчеркивает, что все эти понятия объединяет одно юридическое содержание: лицо, осуществляющее инвестиционную деятельность в условиях чужого государства, не добровольно, а вынужденно лишается своих капиталов и дивидендов [8, с. 34].  Данное сходство представляется существенным для понимания института возврата преступных активов, поскольку в обоих случаях имеет место принудительное прекращение права собственности, а различие заключается лишь в основаниях такого прекращения – правомерных либо противоправных. Как отмечает В. В. Кудряшов, Конвенция ООН против коррупции стала первым международным договором, направленным на возвращение активов в качестве одного из основополагающих принципов, и считается сбалансированным и прагматичным документом, создающим новую основу для эффективных действий и международного сотрудничества. Также В. В. Кудряшов обоснованно акцентирует внимание на том обстоятельстве, что в условиях доминирования ряда государств в глобальной финансовой системе, использующих ее для реализации собственных экономических интересов, возврат размещенных в таких юрисдикциях похищенных активов превращается в крайне сложную проблему, разрешение которой в значительной степени находится за пределами международно-правового регулирования и требует масштабных политических и дипломатических усилий [9, с. 67]. Исследуя эволюцию международно-правового регулирования в рассматриваемой сфере, Л. Н. Анисимов обоснованно указывает на концептуальное значение Страсбургской конвенции 1990 года, которая существенно расширяет перечень уголовных правонарушений, выступающих источником преступных доходов, и, в отличие от Венской конвенции 1988 года, ограничивающейся исключительно преступлениями в сфере незаконного оборота наркотических средств, охватывает весь спектр уголовных преступлений. Вместе с тем исследователь подчеркивает, что за государствами-участниками сохраняется право формулировать оговорки относительно того, какие именно основные правонарушения подпадают под действие положений Конвенции [2, с. 93]. Указанная позиция получает дальнейшее развитие в трудах А. Г. Волеводза, который квалифицирует международное сотрудничество в рассматриваемой сфере в качестве самостоятельного правового института, предназначенного для обеспечения сохранности активов с целью их последующего использования в процессе доказывания и возмещения причиненного ущерба [10, с. 16–17]. Вместе с тем, как обоснованно констатирует В. А. Шестак, нестабильность законодательного регулирования, в частности статьи 104.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, подвергавшейся корректировке восемнадцать раз, свидетельствует о наличии системных проблем в правоприменении института конфискации [11, с. 183]. В контексте эволюции международно-правового регулирования возврата преступных активов особого внимания заслуживает периодизация развития соответствующей нормативной базы, предложенная в исследовании А. В. Емельянова. Автор обоснованно указывает, что отправной точкой формирования правовых основ в данной сфере следует считать Международную конвенцию по борьбе с подделкой денежных знаков 1929 года, которая уже содержала положения о конфискации и передаче соответствующим правительствам орудий и предметов, предназначенных для совершения преступлений [12, с. 256]. Резюмируя изложенное, можно констатировать, что институт возврата активов эволюционировал от примитивного изъятия орудий преступления к многокомпонентному межотраслевому комплексу, однако его практическая реализация сопряжена с несовершенством национального законодательства, что подтверждается позицией П. С. Яни, который еще в 2006 году акцентировал внимание на проблематичности применения конфискационных механизмов [13, с. 131–132]. Сопоставительный анализ позиций А. А. Данельяна и вышеуказанных авторов позволяет заключить, что институт возврата преступных активов, с одной стороны, обнаруживает общую правовую природу с институтом национализации, а с другой — характеризуется собственной спецификой, детерминированной противоправным характером оснований такого изъятия. Данное обстоятельство актуализирует необходимость повышенного внимания к разработке правовых механизмов возврата активов, учитывающих как международно-правовые стандарты, так и национальные особенности правового регулирования. Переходя к анализу проблем имплементации международных стандартов, следует констатировать, что процесс внедрения международно-правовых норм в российское законодательство отличается противоречивостью. Д. А. Кунев иллюстрирует данное положение примером несогласованности рекомендаций Организации экономического сотрудничества и развития и Группы разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег применительно к статье 115 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации (далее – УПК РФ), что создает препятствия для единообразного толкования правовых норм [5, с. 22]. Наиболее существенным препятствием для международного сотрудничества, по единодушному признанию многих ученых, является принцип двойной криминализации. А. Г. Волеводз неоднократно подчеркивал, что различия в уголовном законодательстве государств формируют значительные барьеры для взаимной правовой помощи [10, с. 7–10)]. Данную мысль развивает А. И. Бастрыкин, который связывает результативность возврата активов с введением института уголовной ответственности юридических лиц [14, с. 3]. Анализ практики реализации Конвенции демонстрирует, что такие деяния, как необоснованное обогащение, получают различную интерпретацию в национальных правопорядках. В Российской Федерации ответственность за данное деяние наступает в рамках гражданского судопроизводства, что служит основанием для отказа в оказании правовой помощи. Сопоставление позиций А. Г. Волеводза, акцентирующего фундаментальный характер проблемы, и А. И. Бастрыкина, предлагающего конкретный путь ее решения через введение ответственности юридических лиц, демонстрирует эволюцию научной мысли от констатации проблемы к поиску конкретных законодательных решений. Из этого следует вывод о необходимости не только формальной ратификации, но и глубокой содержательной гармонизации материального уголовного права. Как отмечает В. В. Кудряшов, существует три основных стимула для реализации мер по возвращению активов: мобилизация ресурсов, исполнение законов, а также моральные и репутационные соображения [9, с. 64]. Однако, по его убеждению, создание теоретической и международно-правовой основы для возвращения похищенных или присвоенных преступным путем активов оказалось недостаточно для успешной реализации предложенных инициатив. Международная нормативно-правовая база в виде ряда конвенций при отсутствии санкций или угрозы их применения оказалась неспособной преодолеть национальные механизмы добровольной реализации этих конвенций. Кроме того, как обоснованно указывает Л. Н. Анисимов, в соответствии с пунктом 2 «b» статьи 6 Страсбургской конвенции за ее участниками сохраняется право предусмотреть в национальном законодательстве, что преступления, представляющие собой отмывание доходов, не могут вменяться в вину лицам, совершившим основное правонарушение. Ученый справедливо полагает, что данное положение носит ограничительный характер, поскольку оно нивелирует юридическое значение отмывания доходов как самостоятельного уголовного преступления и позволяет преступнику полностью избежать ответственности за легализацию доходов, полученных в результате совершенного им преступления, что выступает препятствием для дальнейшего развития национального законодательства в области противодействия легализации преступных доходов [2, с. 119]. Д. А. Кунев приводит данные Следственного комитета Российской Федерации о сроках исполнения запросов – от 3 до 22 месяцев, особенно в офшорных юрисдикциях. Предложения об установлении жестких сроков критикуются как нереалистичные, вместо этого предлагается комплексный подход, включающий предварительные консультации [5, с. 34–35]. В целях совершенствования правового регулирования в 2017 году в УПК РФ[4] были внесены значимые изменения, направленные на оптимизацию правового регулирования в сфере международного сотрудничества по вопросам выявления, замораживания, ареста, конфискации и возврата активов. В частности, главой 55.1 УПК РФ определены порядок признания и принудительного исполнения приговора, постановления суда иностранного государства в части конфискации доходов, полученных преступным путем, подсудность запросов компетентных органов иностранных государств, а также перечень оснований, при наличии которых суд Российской Федерации может отказать в исполнении запроса. Как указано в Руководстве Генеральной прокуратуры Российской Федерации, запрос о правовой помощи представляет собой процессуальный документ, статус которого закреплен в главе 53 УПК РФ и международных договорах, определяющих объем, порядок и условия взаимного предоставления правовой помощи. Взаимодействие с компетентными органами иностранных государств по вопросам оказания правовой помощи по уголовным делам, в том числе связанной с возвратом похищенных активов, осуществляется на основании многосторонних и двусторонних международных договоров Российской Федерации или на основе принципа взаимности. Однако современная криминальная реальность вносит свои коррективы, выводя проблему на качественно новый уровень. Речь идет о массовом использовании дропперов – подставных лиц, задействованных в нелегальных схемах вывода и обналичивания средств. Как отмечает Е. Л. Чеклаукова, масштабы этого явления колоссальны: если в 2022 году в схемы было вовлечено около 700 тыс. человек, то в 2024 году — уже 10 млн человек на сумму 250-300 млрд рублей [15, с. 372]. Типичный портрет дроппера — молодые люди до 24 лет или нерезиденты, которые часто не осознают противоправность своих действий. Сравнивая эти данные со сведениями о сложностях взаимодействия с офшорами, можно сделать вывод о формировании двухуровневой системы сокрытия активов. Первый уровень — сложные корпоративные структуры, второй, «низовой» уровень — использование тысяч физических лиц, которые своими действиями окончательно запутывают следы движения средств, делая традиционные запросы о взаимной правовой помощи зачастую бесполезными. Существенным дополнением к пониманию современного состояния правового регулирования возврата преступных активов является анализ  А. В. Емельянова, касающийся источников «мягкого права» и их роли в унификации национальных законодательств. И. Б. Кудас обоснованно подразделяет международно-правовые акты на две категории: акты обязывающего характера, такие как конвенции ООН и Совета Европы, и акты рекомендательного характера, к которым относятся документы Группы разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег (далее – ФАТФ), а также резолюции, декларации и рамочные документы, принимаемые принимаемые международными организациями [16, с. 19]. При этом исследователь справедливо подчеркивает, что, несмотря на рекомендательный характер стандартов ФАТФ, на практике они являются обязательными для государств-участников данной организации, а их имплементация в национальное законодательство осуществляется более чем в 200 государствах, что обеспечивает проведение скоординированных глобальных мер по предотвращению преступлений, связанных с коррупцией и выводом активов за рубеж. С. В. Бажанов и А. А. Воронцов обоснованно подчеркивают, что основная доля фиктивных сделок и невозврата средств осуществляется посредством сети «отмывочных» банков, офшорных компаний и «фирм-однодневок», реализующих сложные схемы «серого» вывода капитала. Авторы выделяют фиктивные сделки, манипуляции с ценами и номенклатурой товаров при внешнеторговых операциях, невозврат валютных средств, перевод права собственности на предприятия за границу и покупку зарубежных активов в качестве основных способов вывода капитала [4, с. 8]. Проблема идентификации и ареста активов усугубляется их «дематериализацией». С развитием криптовалют, как отмечает Д. А. Кунев, появились новые способы вывода средств, не поддающиеся традиционному контролю. Группа разработки финансовых мер борьбы с отмыванием денег еще в 2018 году ввела термин «виртуальные активы», признав их высокорисковым инструментом для отмывания денег [5, с. 7–10]. В российской науке развернулась дискуссия о правовом статусе криптовалют. Одни авторы полагают, что в российском законодательстве уже обеспечено правовое поле для конфискации криптовалюты, другие считают, что наложение ареста должно осуществляться в соответствии с частью 1 статьи 115 УПК РФ. Однако А. Г. Волеводз и В. А. Кутырин придерживаются иной точки зрения, подчеркивая, что техническая возможность изъятия не подкреплена юридической процедурой. Отсутствие формальной регламентации, включающей специальные кошельки, порядок оценки и хранения, делает арест криптовалют невозможным [17, с. 292–293]. Сопоставление указанных точек зрения выявляет подмену понятий: первые авторы говорят об отсутствии прямого запрета и общей возможности, вторые — об отсутствии специального правового механизма, что в уголовно-процессуальной сфере является критичным. Принятый в 2020 году Федеральный закон от 31 июля 2020 г. № 259-ФЗ «О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»[5] признал цифровую валюту имуществом, но не установил ответственность за нарушения, что оставляет правоприменение в «серой зоне» [2, с. 118]. В контексте дропперства использование криптовалют создает идеальную схему: дропперы выводят средства в фиате, конвертируют их в криптовалюту через нелегальные обменники, и дальнейшее отслеживание транзакций становится крайне сложным. Анализ правоприменительной практики свидетельствует о крайне низкой активности по аресту активов за рубежом. Так, в 2015 и 2016 годах запросы о наложении ареста на преступные активы в иностранные государства не направлялись вовсе. Одной из причин называется нежелание следователей продлевать сроки расследования, так как это негативно влияет на показатели их работы. Это свидетельствует о порочности системы оценки, где процессуальные сроки важнее результата в виде возмещения ущерба. Как отмечает В. В. Кудряшов, в Российской Федерации отсутствует единый орган, уполномоченный искать, выявлять и организовывать репатриацию финансовых, имущественных и иных активов из зарубежных юрисдикций. В связи с этим многие авторы указывают на отсутствие такого органа как на основное препятствие международному сотрудничеству в этой сфере. Создание в 2020 году межведомственной рабочей группы по возврату активов при Генеральной прокуратуре Российской Федерации представляет собой важный шаг, однако он не решает проблему отсутствия специализированного органа по управлению арестованными и конфискованными активами [9, с. 72]. Как справедливо замечает Д. А. Кунев, такие фонды не должны ограничиваться лишь доходами от коррупции [4, с. 68]. Зарубежный опыт показывает эффективность специализированных подразделений по управлению активами, что позволяет не только сохранить их стоимость, но и использовать в социальных проектах. В соответствии  с Указом Президента Российской  Федерации от 26 октября 2004 г. № 1362 «О центральных органах Российской Федерации, ответственных за реализацию положений Конвенции Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности, касающихся взаимной правовой помощи» определены Министерство юстиции Российской Федерации – по гражданско-правовым вопросам, включая гражданско-правовые аспекты уголовных дел, и Генеральная прокуратура Российской Федерации – по уголовно-правовым вопросам[6]. При этом запросы о проведении обыска в жилище, наложении ареста на имущество, а также другие запросы об оказании правовой помощи, затрагивающие основные права и свободы человека и требующие решения суда или прокурора, направляются в Генеральную прокуратуру Российской Федерации[7]. В целях обеспечения эффективного взаимодействия в ноябре 2009 года создан национальный контактный пункт по обеспечению практического международного сотрудничества по выявлению, аресту, конфискации и возвращению активов, полученных в результате коррупционной деятельности. Л. Н. Анисимов дополнительно обращает внимание на важность идентификации личности и имущества, а также прозрачности кредитно-финансовой системы, подчеркивая, что в статье 4 Страсбургской конвенции указывается, что стороны не могут отказаться от наложения ареста на банковские, финансовые или коммерческие документы под предлогом банковской тайны [2, с. 89]. Кроме того, Российская Федерация имеет специальные двусторонние и многосторонние международные договоры, регламентирующие вопросы оказания правовой помощи более чем с 70 государствами, а в случае отсутствия договора правовая помощь оказывается на основе принципа взаимности. Важным аспектом является то, что исполнение запросов о проведении обыска, наложении ареста на имущество, конфискации доходов, полученных преступным путем, возможно только в том случае, если преступления, с которыми связаны запросы, наказуемы как по закону запрашивающего государства, так и согласно законодательству Российской Федерации. Это положение подтверждает фундаментальный характер принципа двойной криминализации, о котором говорилось выше. Проведенный теоретико-правовой анализ позволяет сформулировать ряд обобщающих выводов, имеющих как доктринальное, так и прикладное значение. Институт возврата преступных активов представляет собой сложное межотраслевое правовое образование, органично сочетающее в себе превентивные механизмы финансового мониторинга и восстановительные уголовно-процессуальные и гражданско-правовые инструменты. Эффективность его функционирования находится в прямой зависимости от степени согласованности норм международного, уголовного, уголовно-процессуального и финансового права, что обусловливает необходимость комплексного подхода к его совершенствованию. Фундаментальным барьером на пути международного сотрудничества в сфере возврата активов остается принцип двойной криминализации, для преодоления которого требуется не столько формальная ратификация международных конвенций, сколько глубокая содержательная гармонизация уголовного законодательства, включая дискуссионный вопрос об установлении уголовной ответственности юридических лиц. Феномен дропперства, который приобрел в 2024 году массовый характер с вовлечением 10 млн человек, формирует новые проблемы в системе противодействия отмыванию денег. Данное обстоятельство требует смещения акцентов с международного на внутригосударственный финансовый мониторинг и решительного пресечения деятельности теневых банковских посредников. Виртуальные активы, представленные криптовалютами, нуждаются не в декларативном признании их имуществом, а в создании полноценного правового режима, регламентирующего процедуры их ареста, хранения и конфискации в уголовном судопроизводстве. Отсутствие такого режима превращает законодательство о цифровых финансовых активах в декларативный документ, не способный обеспечить реальную борьбу с преступностью в условиях цифровизации экономических отношений. Назрела объективная необходимость создания в Российской Федерации специализированного государственного органа по управлению арестованными и конфискованными активами, который, будучи построенным по аналогии с успешными зарубежными моделями, мог бы обеспечить сохранность активов, их эффективную реализацию и целевое использование, что, в свою очередь, повысило бы доверие к российской правовой системе со стороны иностранных партнеров при осуществлении возврата активов. Наконец, в Российской Федерации сформирована определенная нормативная и организационная основа для международного сотрудничества в сфере возврата активов, включающая главу 55.1 УПК РФ и национальный контактный пункт при Генеральной прокуратуре Российской Федерации. Вместе с тем анализ правоприменительной практики убедительно свидетельствует о необходимости дальнейшего совершенствования процедур взаимной правовой помощи, прежде всего в части сокращения сроков исполнения запросов и повышения эффективности взаимодействия с компетентными органами иностранных государств. Лишь комплексное решение указанных проблем позволит институту возврата преступных активов в полной мере реализовать свой потенциал как действенного инструмента противодействия современной преступности.   [1] В результате коррупции мировая экономика теряет $2,6 трлн в год // investing.com : сайт. URL: https://ru.investing.com/news/economy-news/article-589338 (дата обращения 20.05.2026). [2] Итоги работы Банка России 2025: коротко о главном / Банк России : сайт. URL : https://cbr.ru/about_br/publ/results_work/2025/obespechenie-ustoychivosti-finansovogo-rynka/ (дата обращения 20.05.2026). [3] О центральных органах Российской Федерации, ответственных за реализацию положений Конвенции Организации Объединенных Наций против коррупции, касающихся взаимной правовой помощи : Указ Президента Российской Федерации от 18 декабря 2008 г. № 1799 // КонсультантПлюс : сайт. URL: https://www.consultant.ru/document/ cons_doc_LAW_82765/ (дата обращения 20.05.2026). Режим доступа: для зарегистрир. пользователей. [4] Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации : УПК : в послед. ред. : принят Гос. Думой 22 ноября 2001 г. : одобрен Советом Федерации 5 декабря 2001 г. : послед. ред. // КонсультантПлюс : сайт. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_34481/?ysclid=le24do8org886479248 (дата обращения: 25.05.2026). [5] О цифровых финансовых активах, цифровой валюте и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации : Федер. закон № 259-ФЗ : принят Гос. Думой 22 июля 2020 г. : одобрен Советом Федерации 24 июля 2020 г. : послед. ред.  // КонсультантПлюс : сайт. URL: https://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_358753/ (дата обращения: 22.05.2026). [6] О центральных органах Российской Федерации, ответственных за реализацию положений Конвенции Организации Объединенных Наций против транснациональной организованной преступности, касающихся взаимной правовой помощи  : Указ Президента Российской Федерации от 26 октября 2004 г. № 1362  : послед. ред. // Гарант : сайт. URL: https://base.garant.ru/12137368/ (дата обращения: 25.05.2026). [7] Возвращение активов: практическое пошаговое руководство по международному сотрудничеству : разработано Генпрокуратурой России, Минюстом России // Законы, кодексы и нормативно-правовые акты Российской Федерации : сайт. URL: https://legalacts.ru/doc/vozvrashchenie-aktivov-prakticheskoe-poshagovoe-rukovodstvo-po-mezhdunarodnomu-sotrudnichestvu-razrabotano/ (дата обращения: 25.05.2026).